Начальник и завхоз

Многократно специалистами-этологами высказывалось мнение о том, что антропоморфический подход к объяснению поведения животных непродуктивен. И тем не менее, очень уж соблазнительно присваивать животным такие качества, как человеческое сознание и мимика: во многих аспектах они действительно порой становятся очень похожими на нас. В английском языке поклонников антропоморфных животных персонажей называют "furry fans", "furries" или "furs". К сообществу "фёрри" - сознательно или бессознательно - причисляют себя люди, которые в отношении домашних животных не проявляют чувства "законной гордости", а ведут себя с ними незатейливо, на равных.

Животные прекрасно чувствуют, когда к ним относятся свысока. Нельзя сказать, что они прямо-таки не уважают хозяина, который важно корчит из себя царя зверей. Многие в процессе служебной дрессировки собак как раз под царя и работают. Но всё же особо тёплые и доверительные отношения между человеком и животным возникают тогда, когда между ними поддерживается видимость независимости и равноправности отношений. Мой кот Леопольд, например, если я к нему слишком пристаю со своими ласками, может схватить мою руку обеими лапами с выпущенными когтями и начать её грызть своими клыками, изредка поглядывая мне в лицо: "Ну что, заработал, нахал, приставучий!" При этом кот абсолютно уверен в том, что не схлопочет по морде, хотя без сомнения понимает, что делает мне больно.

Наш кот знает, что мы его очень любим и относимся к нему, как к равноправному члену семьи. Он в этом нисколько не сомневается, и это доставляет лично мне большое удовольствие ещё и потому, что я вообще всю жизнь терпеть не мог, когда кто-то от меня зависел. Это - моя "фирменная" болезнь. Подобная "нативность" в моих отношениях с котом создаёт особые возможности для проникновения в самые тонкие нюансы кошачье-человеческих отношений и порой превращается в увлекательную разновидность научно-интеллектуальной деятельности. Приведу пример.

Некоторое время тому назад моё внимание привлёк следующий феномен. Стоило жене присесть у обеденного стола, около компьютера, присесть или прилечь на диване, Леопольд тутже мгновенно пристраивался около неё: вспрыгивал на колени, садился на клавиатуру её компьютера, ложился ей на живот. Но если рядом присаживался я, то кот со всей видимой неохотой покидал нагретое местечко и переходил ко мне на колени. По физиономии кота было видно, что этот процесс совершенно никакого удовольствия ему не доставляет: просто он почему-то считал, что обязан состоять при начальнике, коим считал меня.

Мы обсуждали эту особенность кошачьего поведения и пришли к выводу, что в силу каких-то особенностей моего характера он считает меня хозяином (начальником) семьи (стаи) и, в соответствии с природными инстинктами, не может не оказывать мне особого уважения, как верховному главнокомандующему. По коту было видно, что ему намного приятнее пристраиваться около жены хотя бы потому, что ей совершенно не свойствены даже микропримеси агрессии. Кот загораживает ей своим туловищем монитор, а она пытается изловчиться и что-то разглядеть из-за кошачьей шерсти. Кот за обедом вскакивает ей на колени и суёт свой лисий хвост ей в лицо, а она лишь уворачивается. Я бы без всяких колебаний спустил его на пол, а жена на такую грубость просто-таки неспособна своей природе правозащитницы.

Видя, как каждый раз кот с сожалением покидает тёплое местечко и занимает место, положенное ему по его мнению по субординации, я предположил, что со временем он это делать перестанет. Так в действительности и произошло. Со временем он всё менее и менее охотно покидал место около жены и переходил ко мне, когда я подсаживался рядом. Наконец, он совсем перестал это делать и просто внимательно наблюдал за мной, сидя на коленях у жены, когда я подсаживался. Не то, чтобы в его глазах размылся мой статус начальника стаи, просто он посчитал, что в данном случае достаточно платонического выражения чувств и нет никакой практической целесообразности жертвовать удобствами ради демонстрации своего уважения ко мне.

С того момента, когда кот решил, что вполне достаточно с уважением посмотреть в мою сторону и не слезать с тёплых коленок, начался этап его поведения, который я никак не мог объяснить. Если говорить честно, то в мои старческие годы дел у меня не так уж много: розы полить, по магазинам съездить, обед приготовить, над теорией самоорганизации поработать... Поэтому, если что-то я себе в голову вбил, то это обычно превращается в тяжёлый случай! Так и в этот раз: довольно долго я пытался понять необычность в поведении кота.

Дело в том, что на кухне у кота лежат три глубокие фарфоровые миски с едой: две с сухой и одна с консервами под названием "Aristocat". Иногда консервы подсыхают и Леопольд требует, чтобы ему их обновили, а иногда, чтобы поставили четвёртую чашку с другим сортом "Аристокэта". Кроме того кот может потребовать открыть ему кран в спальне, чтобы напиться, пустить его поспать в комнату для одежды, потребовать, чтобы с ним легли в кровать, выпустили во двор или пустили на патио на горшок и т.д.

Большую часть времени я сижу в своём кабинете за компьютером. Так вот: кот за своими многочисленными просьбами к жене не обращается. Он приходит в кабинет, садится на стул рядом со мной или же пристраивается около компьютерной мыши и, беззвучно открывая и закрывая рот и глядя мне прямо в глаза, телепатирует меня на выполнение важных на его взгляд заданий. Даже, когда жена стоит на кухне рядом с кошачьей миской и он может попросить у неё совершить необходимое действия, зная, что эти самые действия будут совершены в ту же самую секунду, он через весь дом направляется в мой кабинет и просит меня лично сделать то, что в данный момент ему необходимо.

Может быть при описании это выглядит не так выпукло и наглядно, но в реальности такая необычность поведения кота не могла меня не заинтересовать и не вызвать желания объяснить эту аномалию. Ведь кот явно предпочитает все виды общения именно с женой, а не со мной. Но в тех позициях, когда ему нужно получить что-то конкретно просимое, он обращается исключительно ко мне и не просит об этом жену, которая порой сама очень часто предвосхищает его желания и кладёт ему еду, открывает двери и т.п.

Меня эта загадка мучила довольно долго. Понимаю, что это всё очень напоминает анекдот про Вовочку ("Эх, Марья Ивановна, мне бы ваши заботы!"), но я - человек честный, описываю всё, как есть, оговариваясь при этом, что до начала старческого маразма мне ещё не близко. И вот пару дней назад я, кажется, понял в чём тут дело.

Вообще-то все коты очень любопытны. Я бы даже сказал - любознательны. Наш персидский кот Беня, например, тщательно исследовал любое устройство, которое попадало в дом. Описать это невозможно. Нужно было видеть, как он заглядывал в каждую деталь, трогал лапой любое устройство, начиная от настольной лампы и кончая особой пневматической конструкцией для открывания бутылок с вином. Также, как и Беня, Леопольд исследует все пакеты с продуктами, которые я приношу в дом из магазинов.

В некоторые пакеты он не заглядывает, поскольку издалека видит, что там лежат знакомые продукты. Каждый день, например, я покупаю свежий итальянский хлеб "чиабатту". Последняя представляет собой прямоугольный длинный батон, который помещён в бумажный пакет, в свою очередь находящийся в пакете полиэтиленовом. Леопольд никогда не подойдёт понюхать чиабату, поскольку издалека видит, что это - чиабатта. А вот если среди покупок появляется какой-то новый продукт, то первым делом он подойдёт разглядеть именно его.

Регулярно я приношу из магазина кошачьи консервы. "Aristicat`s" представляют собой маленькие консервные баночки диаметром меньше 5 см. Кот в день съедает 2-3 баночки. Покупаю я обычно консервы 5-7 сортов. Периодически покупаю и мешочки с сухой едой. Когда я приношу всё это из магазина и сваливаю в кухне на пол, Леопольд это обязательно внимательно изучает. Он не сомневается, что всю еду в дом приношу я. Кроме того по утрам он требует от меня одно зёрнышко арахиса. Он садится на мой стул и пристально смотрит на салфетку на моей стороне стола. Я крошу зёрнышко арахиса на салфетку и кот поедает крошки. Каждое утро по одному зёрнышку. Второе он уже не ест.

Таким образом, в глазах Леопольда я выступаю в двух ипостасях: начальника и завхоза. К жене Леопольд относится, как к родной кошке. Ко мне он относится, как хорошему, незлому начальнику. Но в кошачьей иерархии завхоз всё же намного более значительная и уважаемая должность!

Коварный Шарик

В соседней лаборатории масс-спектрометрии работал техник - мастер на все руки. Но - горький алкоголик. Держали его из-за золотых рук и светлой головы. Однажды во время ночного дежурства, когда ему приспичило выпить, он запросто вскрыл лабораторный сейф, где хранился спирт: изготовил горелку и ею вырезал дыру в дверце сейфа.

Однажды он рассказал мне, что был в своё время начальником цеха завода, расположенного на территории одного из московских почтовых ящиков. В его распоряжении находились большие количества спирта, которым промывали технику. Сначала он понемногу пил с сотрудниками после окончания работы. Постепенно стал горьким алкоголиком и быстро скатился до должности простого рабочего.

Однажды один из его друзей сказал, что ему удалось украсть колбу со спиртом, но он не знает, что это за спирт. После работы четверо работяг встретились в укромном уголке заводского двора и для того, чтобы удостовериться, что спирт не отравленный, решили напоить заводскую дворнягу Шарика. Подманили куском колбасы бедного пса, двое держали его, третий раскрыл ему пасть, а четвёртый влил в неё разбавленный спирт.

В процессе этой экзекуции пёс жалобно скулил, но когда его отпустили, стал весело прыгать, лаять и бегать по двору. Экспериментаторы несколько минут понаблюдали за псом, который периодически подбегал к ним, тёрся головой об их ноги и всем своим видом изображал большую радость. Ребята успокоились, устроились за кустами и быстро разделались с ворованным спиртом.

Когда они направились по домам, то их взору представилась страшная картина: мертвый пёс с вытянутыми лапами. Все сразу протрезвели. Один из выпивох подёргал пса за хвост, но пёс не шевельнулся. Он перевернул пса на другой бок. Пес был холодный и неживой. Ужас обуял участников выпивки. После короткого совещания, они остановили недалеко от заводской проходной такси и направились прямиком в Склифасовского, где рассказали, что выпили отравленный спирт.

В больнице им делали промывание желудка, вводили в вены физраствор, подробности я уже не помню, помню, что покинули они больницу под утро. На следующий день, явившись на работу, ребята узнали, что уволены. Когда после отдела кадров они шли к проходной, то увидели Шарика, который радостно бросился им навстречу.

Мухи уже запечены в котлетах

Когда я в 1937 году родился, мама моя работала на мелкой должности в бакинском райкоме комсомола, папа служил солдатом, а бабушка готовилась уволиться из поликлинники, где работала в регистратуре, с целью ухода за новорождённым, т.е. за мною. Для мамы и папы в том, что они питались одной селёдкой с чёрным хлебом, ничего удивительного не было, но бабушка, родившаяся в нормальной дореволюционной семье, не переставала втайне искренне удивляться пролетарской уверенности в том, что завтра или послезавтра жить будет лучше.

Из-за селёдочной диеты я родился страшно противным сикильдяем, волосатым, с худющими ножками-ручками. Бабушка, которая всегда меня очень любила, с ласковым оттенком в голосе рассказывала мне, каким я выглядел страшным уродом по прибытии из роддома. В довершение ко всему, мама, плохо ориентировавшаяся в пространстве после родов, сначала чуть не задавила меня в кровати, на которой мы лежали втроём, после чего дважды уронила меня с кровати на пол. По словам бабушки за это она маму отлупила.

В детстве я, говорят, был очень умным. Память у меня была уникальная. До сих пор помню себя почти с полугода. Родителей я совсем не видел. Они или работали, или отсыпались перед вечерней сменой. Целыми днями я общался с бабушкой. Мы говорили с ней на самые разные темы. Когда мне было 3 года, бабушка мне рассказала о боге. В бога она не верила, но говорила, что на всякий случай плохо о боге говорить не нужно.

В одно из таких собеседований, когда бабушка говорила, что многие люди верят в то, что бог создал и устроил мир и управляет их судьбой, я поинтересовался у бабушки, не хотел ли бог меня убить, когда ронял меня два раза с кровати на пол. Бабушка очень удивилась такому направлению моих мыслей и ничего конкретного не ответила на мой вопрос. Но когда я немного позднее развил свою мысль, предположив, что богу чёрт помешал меня убить, бабушка не выдержала и начала громко хохотать. Мне же было совершенно непонятно, что такого смешного было в высказанном мною вполне резонном предположении.

В 2-3 года я стал очень красивым, у меня были блестящие льнянные волосы, завивающиеся мелкими кудряшками, и очень живые глаза. На улице люди сюсюкали, поглаживая меня по головке, и я совершенно забыл о том, что бог хотел меня убить головой об пол. Я вовсе не был мстительным мальчиком, как можно было бы подумать. Просто я привык во всём верить своей бабушке, а та сказала, что бог управляет судьбами людей. И я подумал, что богу стало стыдно за то, что он имел на меня нехорошие планы, поэтому он стал подмазываться.

В следующий раз я встретился с богом у прачки Ивановны. Ивановна жила напротив нашего дома и некоторое время, когда жить стало невмоготу и бабушка временно пошла на работу, меня отводили на пол дня к Ивановне. Ивановна была очень высокая худая женщина. Она стирала у себя дома чужое бельё и ходила стирать по домам. Ивановна редко улыбалась, но мне с ней было очень легко и спокойно. Она жила с большой овчаркой, с которой у нас была любовь.

У Ивановны в углу комнаты висели иконы, на которые она крестилась. Когда я у неё спросил, почему она машет руками, она мне что-то стала рассказывать про бога, я не помню что. Но помню, что я спросил Ивановну, почему ей бог сделал такие руки. Ивановна страшно испугалась, зажала рот ладонью и молча долго глядела на меня сверху вниз. Потом, собравшись с мыслями, она объяснила мне, что руки у неё такие от "выводки", которую она использует при стирке, а бог здесь не при чём. Она стала говорить, что бог милостив и всем желает хорошего. Я уже не помню всех подробностей, но помню, что Ивановне было неприятно пасовать перед младенцем и она что-то долго говорила в ответ на мой вопрос, почему бог умертвляет людей, которых носят по улице в гробах, и позволяет взрослым мальчишкам издеваться над кошками.

Когда я подрос, я понял, что люди делятся: 1) на тех, кто не сомневается в том, что бог есть, 2) на тех, кто сомневается в том, что бог есть, 3) тех, кто не сомневается в том, что бога нет и, наконец, 4) тех, кому бог - просто до лампочки, как Пьер-Симону Лапласу - одному из создателей теории вероятности, который объяснил Бонапарту, что он не нуждается в такой гипотезе, как "бог".

Третьих из перечисленных - которые не сомневаются в том, что бога нет, - принято называть атеистами. Атеисты часто бывают воинствующими, поэтому считается, что они те же верующие, только в обратную сторону. Путин, вон, воинствующе не верил, а теперь вместе со всеми своими приближенцами воинствующе верит. Но многие люди очень глупо путают атеистов с теми, кому "гипотеза бога" до лампочки. Меня называли атеистом, хотя я никакой не атеист, а лапласист, индеферентист, долампочкист... не знаю, как по-научному назвать породу людей, к которой я принадлежу.

Индеферентисты представляют собой гетерогенную фракцию людей. Так, например, индеферентист Пьер-Симон Лаплас учился в школе бенедиктинцев, из которой вышел, однако, убеждённым, но предельно церковно начитанным долампочкистом. Я же приобрёл характерные черты этой фракции людей, на собственном опыте убедившись в том, что просто не в силах при моём уровне образования и жизненного опыта поддерживать в своей душе представления первобытных народов о божественных силах, действия которых локализуются на панораме мирового целого. Есть и другие виды индеферентистов-долампочкистов, характеристики которых я здесь не разбираю.

Убедился я в своём долампочкизме очень рано и наряду с отсутствием малейшего интереса к богу рано потерял страх и перед тем, что меня сочтут малообразованным и малокультурным в связи с отсутствием интереса к изучению богатейшего наследия, которым обогатилось человечество за счёт многовекового шебуршения огромных масс истово верующих. Как говориться, у них своя компания, у меня же своя компания! На свете так много того, чем стоит заняться, что, не обращая внимание на 99% объектов возможного приложения усилий, на оставшийся один процент можно потратить тысячу жизней.

В каменном веке были всё же какие-то зачатки физики. С того времени и до сегодняшнего дня так никто и не придумал номер с жизнью после смерти, никто хотя бы на пальцах не смог объяснить то, без чего религия - не религия, без чего толстопузые попы и бородатые проповедники по всем правилам должны были бы рассматриваться, как жулики, обманывающие народ. Но мне всё это до лампочки. Главное, что меня никто не трогает, не заставляет под страхом смертной казни изображать, что я верю в бредовые рассуждения. В те страны, где есть хотя бы слабый намёк на это, я никогда не поеду. Так что у меня с моим долампочкизмом полные лады. Ну, а в свободу людей верить в то, во что им верится, я безусловно уважаю с детства. Так я воспитан.

Но есть одна позиция в философии религиозных философов, которая меня жутко задевает, по отношению к которой я теряю весь свой долампочкизм. Я, как правило, на это внешне не реагирую, но внутренне долго матюкирую. Эта позиция заключается в утверждении того, что вера в бога определяет нравственность человека. Вот пример рассуждений верующего филолога (http://www.pravmir.ru/pochemu-prilichnyj-chelovek-mozhet-byt-xristianinom/): "Вот чего, на мой взгляд, порядочному человеку нельзя делать, так это внимательно прочитать Евангелие и сказать: "да мне всё равно, правда это или нет, меня это не касается". Оно делает слишком серьёзные заявления, чтобы так к нему отнестись. Точно также нравственно недопустимо, на мой взгляд, сказать: "да, по крайней мере многое из этого есть истина, но для меня она ничего не значит, я буду жить, как и жил прежде".

Вот я прочитал Евангелие и сказал, что меня это не касается. И что? Отсюда со всей очевидностью вытекает доказательство моей непорядочности? Не надоело любителям немолчать молоть языком на одну и ту же тему в течение многих веков? Ведь брехня всё это! Чистая брехня! Я - божественный долампочкист - перед лицом своих товарищей торжественно заявляю, что никогда никого не обманул, не предал. Никогда не обидел ни одну беспомощную тварь, со всеми делился тем, что имел, никогда не был жлобом, не испытывал ненависти к тем, кто гадил мне сознательно или нет, и в течение всей своей жизни всегда помнил всё хорошее, что кто-то сделал мне, желая этого или нет.

Теперь представьте себе современные ожесточённые убийства и членовредительства на религиозной почве, ненависть и колтуны гадких слов по отношению друг к другу. Я думаю, что нет смысла приводить здесь примеры. Об этом все читают каждый день в средствах массовой информации. Так как же не надоест множеству профессиональных балаболов и балаболов-любителей распространять дезинформацию о том, что вера штампует нравственность в душах людей?

А всё объяснение в том, что мух нельзя отделить от котлет: мухи уже запечены в котлетах.

Антимирянки

До тех пор пока не появился Google, я и не знал, что послеобеденный сон практикуют не только в Испании, но и в Ливии, Албании, Бразилии, на Кипре, Кувейте, Тайване, Сальвадоре, Мавритании, Пакистане, Вьетнаме и т.д.. Если бы я 40-60 лет тому назад располагал такой информацией, то не испытывал бы чувства вины перед представителями трудящегося класса за свою необоримую манеру вдремнуть днём после обеда. В те времена я воспринимал сиесту как своего рода разболтанное разгильдяйство, свойственное представителям класса помещиков и капиталистов. Но, честно говоря, воспринимал я это боковой частью своей совести, а в глубине души был глубоко уверен в том, что послеобеденный сон - самый дешёвый путь к вечной молодости в старости.

На новом месте работы я первым делом организовывал себе возможность спокойно вздремнуть на пол часа - час. Высыпался я прекрасно в любом положении: сидя в кресле, положив голову на стол, лёжа на столе. В автобусе по дороге из аэропорта домой я сладко проспал в течение часа, стоя и держась рукой за поручень. Однажды, проработав сутки, я заснул, положив голову на стол. Слышу голос директора: "Это один из самых талантливых моих сотрудников. Одна беда: любит работать по ночам и поспать днём". Ему отвечает незнакомый мне голос: "Найди ему активную бабёнку: будет по ночам делом заниматься!" Встаю, пытаюсь разлепить ресницы и вспомнить, где я этого дядьку видел. Потом узнаю, что это был академик Трапезников - зав. отделом ЦК по науке. Было видно, что оба в раннее воскресное утро приняли по стакану коньяка, не меньше.

Одно время пока строили новое помещение наш институт располагался в здании заводской лаборатории. Поскольку это место было заведомо временным, то переделывали лаборатории минимальным образом. За двумя шкафами в углу комнаты, где лежало неиспользуемое оборудование, располагался глубокий стенной шкаф, в котором я устроил себе уголок для поспать. Я установил там изодранное складное кресло и регулярно отсыпался после заводской столовой. Несколько раз я чуть было не описался, когда люди начинали говорить обо мне или заводили разговоры на интимные темы. Однажды в такой безвыходной ситуации я начал громко храпеть, хотя до сих пор не уверен, что имитировал храп похожим образом. Но это номер нельзя было повторять много раз.

Сижу, сплю, просыпаясь. Слышу разговор двух лаборанток. Одна из них - С. - невысокого роста, худенькая блондинка лет 30, с острым носиком и нездоровой кожей. Опытная лаборантка, со мной всегда разговаривает заискивающе, работать с ней очень удобно. Всё понимает с полуслова. И главное - любит работать. Вторая - В. - только после школы. Высокая, плечистая, сисястая, очень красивая. Большущие глаза, бархатистый, обволакивающий взгляд. Это её первая работа. Она очень робеет и не понимает, насколько всем сразу стала нравиться. Зато это мгновенно установила С., которая взяла над В. шефство, обучает её несложным приёмам работы и пытается при откусить от её привлекательности в свою пользу. В. не против этой монополизации себя, поскольку робеет и при всей своей исконно-посконной женственности не понимает, что все мужики охренели от того, что им совершенно бесплатно её показывают.

С. говорит:
- Ну и вот, выходим мы во двор, вспотевшие, а этот идиот вдруг бросается на меня и впивается как клещ. Поначалу я даже растерялась, он всегда был таким мямлей, видимо выпил с ребятами и осмелел. Ну я как врежу ему по роже! Он аж присел от неожиданности. Я повернулась и пошла домой. Потом мне подруги рассказывают. Танька, оказывается всё видела и обрадовалась, скотина. Она за ним с восьмого класса приударяла, а он только на меня и глядел. Что-то она ему долго говорила, а потом увела из школы. Ну, думаю, хрен ты у меня его получишь. Прям, жутко я разозлилась. Ну сволочь какая-то! Пользуется моментом.

- Я тутже сообразила. Научила одну подружку. так сказала его младшей сестре, что брат её дурак. Нужно было девушке предложение сделать, а не лезть целоваться прежде этого. Нормальные люди так не поступают. Через неделю он меня подкараулил и выпалил, что делает мне предложение. Короче, через два года мы с ним поженились. Я ему не давала развернуться. Всё они одинаковые. Только об этом и думают.

Слышу голос В.:
- А он, когда меня в первый раз поцеловал, я потеряла сознание.

Длительная, совершенно неестественная тишина.

Вечная весна

У меня было много собак. Я всегда к ним относился, как к людям. Мне, например, стыдно было их дрессировать: "К ноге!", "Лежать!", "Сидеть!" и т.п. Я понимал, что собак необходимо дрессировать тогда, когда они используются в служебных целях. Это совершенно не зазорно, поскольку людей на службе тоже обучают-дрессируют. Но дрессировать члена семьи мне лично было бы просто стыдно.

Однако со временем я стал понимать, что собаки вовсе не поддерживают этот мой антропоморфический подход. Они придерживаются совершенно иной логики поведения. Они просто-таки жаждут услужить любимому хозяину и это доставляет им огромнейшее удовольствие. Т.е. в отличие от многих людей служба их вовсе не тяготит, они получают от неё моральное удовлетворение.

У нас был той-пудель по имени Фуся. Пудели вообще одни из самых умных собак, а Фуся был самым умным среди всех пуделей. Размером он был не более средней величины кота, но он, например, всегда мог безошибочно определить, что именно в данный момент лежит на столе. Он был хитрый, но беспредельно доброжелательный. Мы все его безумно любили.

Как-то я громко пел песню Д. Тухманов - И. Шаферана "Вечная весна" и обратил внимание на то, что Фуся с интересом за мной наблюдает. Я взял его на руки, прижал его мордочку к своему лицу и начал тихо напевать: "Три месяца - лето, три месяца - осень, три месяца - зима!" Я стоял напротив зеркала и видел, что Фуся мгновенно состроил невероятно серьёзную моську, уставился в одну точку и всем своим видом принялся изображать, что принимает участие в очень ответственном мероприятии. При этом он слегка попискивал в ультразвуковом диапазоне. Но в тот момент, когда я запел: "И вечная весна", Фуся заорал на весь дом благим матом, причём очень близко к мелодии песни. Я снова повторил про "три месяца", и "вечную весну" мы с Фусей орали уже совершенно сумасшедшими голосами.

С того времени этот номер с Фусей я мог повторить в любое время хоть сто раз. Для дрессировки достаточно было всего один раз спеть песню. Когда мы в дальнейшем с ним выступали перед зрителями, на стадии "трёх месяцев" Фуся очень тонко еле слышно повизгивал, но "вечную весну" мы всегда встречали, как пьяные извозчики, причём Фуся старался меня перекричать. Было видно, что наша с ним самодеятельность Фусе очень нравится, поскольку он видимо понимал, что помогает мне углубить контраст между спокойными и тихими "тремя месяцами" и "вечной весной", радость от наступления которой я стал теперь подчеркивать громким ревом, который он - Фуся - помогал мне довести до предельных кондиций.

К исполнению этого номера Фуся всегда относился очень ответственно. Было видно, что он очень гордится тем, что научил меня громко орать.

Сюрприз

Как-то в конце 70-х в Брно (Чехословакия) проходил международный симпозиум по микробиологии. Директор коллекции микроорганизмов при Университете им. Пуркинье пригласил десяток участников к себе домой на товарищеский ужин. Все эти люди были хорошими друзьями хозяина, и он заставлял каждого по кругу рассказывать занимательные истории из их жизни. Все эти истории он помнил наизусть, и ему очень нравилось, когда люди пересказывали эти истории вновь и вновь. Меня он, например, заставлял рассказывать три истории, одну из которых я описал ранее: 1001.ru/arc/andreevl/issue22/.

Наконец, очередь дошла до одного молодого профессора из Англии. Он рассказал, что в течение полутора лет работал в Италии и там познакомился со своей будущей женой. После окончания контракта он сообщил родителям, что возвращается домой вместе с невестой и стал готовиться к отъезду. Они отправили в Англию большую часть вещей багажом и в последнюю неделю разъезжали по Риму. который он очень полюбил, но из-за большой занятости не имел возможности как следует осмотреть город.

В одну из поездок с невестой по городу (если мне не изменяет память, он говорил, что они наняли для этой цели конный экипаж) они увидели на одной из площадей загон, куда работники мерии оправляли выловленных по городу бездомных собак. Невеста профессора вдруг увидела малюсенького щенка, который находился в загоне среди больших собак. Она велела остановить фаэтон, подошла к загону и сказала будущему мужу, что никуда не поедет, если он не отберёт щенка у живодёров. Тот стал объяснять, что для того, чтобы взять щенка в Англию, нужна масса справок, а они уже отправили все вещи, у него кончается аренда квартиры... Невеста, не дослушав до конца аргументы жениха, начала рыдать в голос, и в итоге всё это окончилось самым счастливым образом. Щеночек попал всё же в Англию, хотя это и потребовало от молодой пары больших усилий.

После этого вступления профессор вынул из бумажника цветную фотографию, на которой была сфотографирована его семья, сидящая на скамейке в саду. На фотографии были изображены двое профессорских детей, он и его жена, его родители. В центре собрания между мамой и папой профессора восседал дог невообразимой величины. Его уши были на уровне плеч сидящих на скамейке по-видимому довольно высоких профессорских родителей. Лично я, например, и не подозревал, что на свете бывают собаки такого размера. Дог очень серьёзно, сдвинув глаза к переносице, смотрел в объектив аппарата, явно понимая, что он является центром семейной картины.

Когда гости перестали охать и ахать, профессор спрятал фотографию в бумажник и сообщил, что маленького щеночка, выросшего в дога размером с телёнка, назвали Сюрприз.

Вы должны меня лишить...

Однажды в полночь, когда я уже собирался отправиться спать, ко мне позвонили. Я быстро натянул штаны, открыл дверь и увидел на пороге лаборантку из моей лаборатории по имени Ш. Ещё до того, как я почувствовал это носом, я увидел, что Ш. пьяна до полного бесчуствия. Стоя на пороге, раскачиваясь во всех направлениях, еле шевеля языком и распухшими губами, она монотонно повторяла: "Вы должны меня лишить, вы должны меня лишить..." Поначалу я вообще ничего не понимал, взял Ш. за руку, завёл в комнату и пытался посадить на стул. Но она неожиданно проворно скинула с себя плащ на пол, задрала юбку и начала снимать трусы. При этом она не переставала повторять: "Вы меня должны лишить". Тут до меня что-то начало доходить, но всё происходящее выглядело настолько абсурдным, что в другой обстановке до меня суть происходящего дошла бы значительно быстрее.

Ш. - татарка по национальности - была красивой девушкой немногим старше 20-ти лет, жгучей брюнеткой с большими выразительными чёрными глазами. Она была дисциплинированной, исполнительной, безотказной лаборанткой, все её любили и практически все к ней хорошо относились. До меня заведующим лабораторией работал некто В. - человек лет 30-ти, абсолютно лысый, краснорожий, невысокого роста, с выдающимся брюшком, с острым носиком. Однажды (это было в начале 60-х) какой-то остряк написал на большом листе ватмана: "Кто нашёл вестибулярный аппарат, просим вернуть его В." Плакат повесили высоко на стене в коридоре (видимо кто-то кого-то при этом держал на руках), и этот плакат провисел довольно долго пока не разыскали лестницу. Также долго сотрудники института рыдали от смеха, столпившись в коридоре под плакатом.

В. почему-то подумал, что это - выходка Ш. Это было грандиозной глупостью, поскольку у Ш. чувство юмора было развито чрезвычайно слабо, а такие слова, как "вестибулярный аппарат", Ш. в деревенской школе, в которой она училась, наверняка не проходила. Но так или иначе В. сильно возненавидел Ш. и это был единственный на моей памяти пример плохого отношения к Ш. Её все вокруг любили. В течение длительного времени каждую субботу и воскресенье мы всей лабораторией ездили на Волгу, пили спирт, пели под гитару и аккордеон песни у костра, варили уху, ночевали в палатках. Ш. курила, пила и хорошо и охотно пела, т.е. ничем не отличалась от остальных участников походов. Словом была своя, как говорится, в доску. И именно это видимо было причиной того, что никто не замечал, что ко всем своим замечательным трудовым и компанейским качествам, эта красивая пацанка давно созрела до кондиции женщины.

Таким образом, вскоре до меня дошло, что Ш. требует, чтобы я лишил её девственности. Видимо я был на слишком хорошем счету у женской общественности города. Я поднял с пола трусы, повесил их на спинку стула, обнял Ш. за плечи и стал её уговаривать лечь поспать, мотивируя тем, что утром мы лучше разберёмся с лишениями. Но мой отеческий тон почему-то вызвал у неё приступ рыдания, она обмочила меня слезами и начала выть в голос. Квартира моя была в хрущовском доме, стены были картонные, я чуть не поседел от этого громкого воя.

Сообразив, что срочно нужно предпринимать что-то серьёзное, я, поддерживая Ш. за талию, повёл её в другую комнату и повалил на кровать. Я думал, что, будучи дрызг пьяной, Ш. в горизонтальном положении забудет о цели ночного визита и заснёт. Первые мгновения мне показалось, что так и случится, но, сообразив, что я не собираюсь её лишать, Ш. начала яростно (и, слава Богу, молча) со мной бороться. Девка оказалась невероятно сильной и после того, как я брезентовыми ремнями от чемодана привязал её к кровати, меня силы полностью покинули. Я до утра проспал, сидя на стуле. Рано утром осторожно отвязал Ш., надел трусы на обе её туфли так, чтобы она не могли эти трусы не заметить, приклеил на дверь записку, чтобы она просто захлопнула дверь и ушёл на работу.

В этот день я Ш. не видел, но во все остальные дни ни она, ни я ничем не выражали то, что я оказался плохим лишенцем. Прошло примерно пол года, в лаборатории по случаю Великой Октябрьской состоялся междусобойчик. Я появился за столом примерно через час после того, как люди начали отмечать событие и сел на свободный стул рядом с Ш. Публика очень быстро расправилась со спиртным, а я был сильно голодным и напирал на еду. Ш. с интересов наблюдала, как я приканчиваю остатки еды, и вдруг (я чуть не подавился, поскольку никак этого не мог ожидать), глядя мне в глаза сказала: "А я думала, что это произошло и ходила к врачу". Я дожевал то, чем был набит мой рот, и сказал ей тихо, чтобы не слышала сидевшая рядом сплетница: "Ты знаешь, у меня с детского сада правило: лишать только трезвых". На что Ш., улыбнувшись, мне сказала: "Я это уже давно поняла". По тому, как она это сказала, я сообразил, что её уже лишили, и в душе за неё порадовался.